Картина «боярская дочь», суриков

Наталья, боярская дочь

Очень кратко Боярская дочь тайно венчается с сыном опального боярина и отправляется с ним на войну. Совершив подвиг, молодожёны возвращаются в столицу, где получают прощение и заслуженные почести.

Рассказчик тоскует о временах, когда «русские были русскими», а московские красавицы носили сарафаны, а не щеголяли в галло-саксонских нарядах. Чтобы воскресить эти славные времена, рассказчик решил пересказать повесть, слышанную им от бабушки его деда.

Давным-давно в Москве белокаменной жил богатый боярин Матвей Андреев, правая рука и совесть царя, хлебосол и очень щедрый человек. Боярину уже минуло шестьдесят лет, жена его давно умерла, и единственной отрадой Матвея была дочь Наталья. Никто не мог сравниться с Натальей ни красотой, ни кротким нравом.

Не зная грамоты, она росла, как цветок, «имела прелестную душу, была нежна, как горлица, невинна, как агнец, мила, как май месяц». Сходив к обедне, девушка целый день рукодельничала, а по вечерам встречалась с подружками на девичниках. Мать Наталье заменяла старая нянька, верная служанка покойной боярыни.

Такую жизнь Наталья вела, пока не наступила «семнадцатая весна жизни её». Однажды девушка заметила, что все твари земные имеют пару, и в сердце её проснулась потребность любить.

Стала Наталья грустна и задумчива, ибо не могла понять смутные желания своего сердца. Как-то раз зимой, придя к обедне, девушка заметила в храме прекрасного молодого человека в голубом кафтане с золотыми пуговицами, и сразу поняла — это он.

Следующие три дня юноша в церкви не появлялся, а на четвёртый день Наталья увидела его вновь.

Продолжение после рекламы:

Несколько дней подряд он провожал девушку до калитки её терема, не смея заговорить, а потом явился к ней домой. Няня позволила влюблённым встретиться. Юноша, звали которого Алексей, признался Наталье в любви и уговорил её обвенчаться с ним тайно. Алексей боялся, что боярин не примет его в зятья, и обещал Наталье, что они бросятся в ноги Матвею после венчания.

Нянька была подкуплена, и в тот же вечер Алексей привёз Наталью в ветхую церквушку, где их обвенчал старый священник. Затем, захватив с собой старушку-няню, молодожёны поехали в чащу дремучего леса. Там стояла изба, в которой они и поселились. Няня, дрожа от страха, решила, что отдала свою голубку разбойнику.

Тогда Алексей признался, что он — сын опального боярина Любославского. Лет тридцать назад несколько знатных бояр «восстали против законной власти юного государя». Отец Алексея в бунте не участвовал, но был арестован по ложному навету.

«Верный друг отворил ему дверь темницы», боярин бежал, много лет прожил среди чужих племён и умер на руках у единственного сына. Всё это время боярин получал письма от друга. Похоронив отца, Алексей вернулся в Москву, чтобы восстановить честь семьи. Друг устроил ему убежище в дебрях леса и умер, не дождавшись юношу.

Поселившись в лесном доме, Алексей стал часто бывать в Москве, где увидел Наталью и влюбился. Он свёл знакомство с няней, рассказал ей о своей страсти, и та допустила его к девушке.

Тем временем боярин Матвей обнаружил пропажу. Он показал прощальное письмо, написанное Алексеем, царю, и государь велел разыскать дочь своего верного слуги. Поиски продолжались до лета, но успехом не увенчались. Всё это время Наталья жила в глуши с любимым мужем и няней.

Несмотря на безоблачное счастье, дочь не забывала об отце. Верный человек привозил им вести о боярине. Однажды он привёз другую весть — о войне с литовцами.

Алексей решил пойти воевать, чтобы подвигом восстановить честь своего рода.

Он решил отвезти Наталью к отцу, но та отказалась расставаться с мужем и отправилась с ним на войну, переодевшись в мужское платье и представившись младшим братом Алексея.

Через некоторое время гонец привёз царю весть о победе. Военачальники подробно описали государю битву и рассказали о храбрых братьях, которые первые бросились на врага и увлекли за собой остальных. Ласково встретив героя, царь узнал, что это — сын боярина Любославского.

Государь уже знал о несправедливом доносе от умершего недавно мятежника. Боярин Матвей же с радостью узнал в младшем брате героя Наталью. И царь, и старый боярин простили молодым супругам самоуправство. Они переехали в город и ещё раз обвенчались.

Алексей стал приближённым царя, а Боярин Матвей прожил до глубокой старости и умер в окружении любимых внуков.

Через века рассказчик нашёл могильную плиту с именами супругов Любославских, распложённую на месте ветхой церквушки, где влюблённые венчались в первый раз.

Источник: https://briefly.ru/karamzin/natalia_boiarskaia_doch/

Суриков Василий Иванович

Родился в семье канцелярского служащего. Семья Сурикова принадлежала к старинному казачьему роду; будущий мастер привык с детства воспринимать окружающий сибирский быт с его живописной архаикой и преданиями старины как живую историю. В 1869-75 учится в петербургской Академии художеств у П. П. Чистякова. Жил в Петербурге, а с 1877 в Москве.

В.А Серов. Портрет художника Сурикова

Был членом Товарищества передвижных художественных выставок и Союза русских художников.Постоянно наезжал в Сибирь, бывал на Дону (1893), Волге (1901-03), в Крыму (1913).

В 1880-90-е годы посетил Францию, Италию и ряд других стран Европы. Особое впечатление на него произвели живописцы итальянского и испанского Возрождения, прежде всего Д.

Веласкес и художники венецианской школы, такие, как П. Веронезе.

В своих письмах о западноевропейских музеях и выставках выше всего ставит «картины с затрагивающим смыслом» и «моготу форм», — и в его собственном творчестве идейность естественно рождалась из чисто художественного впечатления, из формы, не перерождаясь в сухую тенденциозность, которой порой грешили передвижники.

Итогом учебы в Академии стала картина «Апостол Петр объясняет догматы веры» (1870, Русский музей). Уже в те годы Суриков проявил себя как мастер пейзажа, причем пейзажа историко-ассоциативного («Вид памятника Петру I в Петербурге», 1870, там же).

Важной школой для него были работы по декоративному оформлению храма Христа Спасителя в Москве, создание композиций для росписей на тему 4-х Вселенских Соборов (эскизы 1876-77 — там же).

«Утро стрелецкой казни»

Переезд молодого художника в «первопрестольную», впечатления от старинной московской архитектуры (на памятники которой он, как впоследствии говорил М. А. Волошину, смотрел «как на живых людей») явились важным стимулом на пути к первому его историческому шедевру — картине «Утро стрелецкой казни».

Художник, по словам того же Волошина, «осознавал из форм», писал то, что видел, обладая потрясающей способностью открывать историко-поэтическую ауру внешней видимости.

Поэтому, когда он рассказывал, что «Стрельцы» родились из впечатления от «горящей свечи на белой рубахе», а «Боярыня Морозова» — из «вороны на снегу», то это, разумеется, звучит анекдотом, но в то же время затрагивает самый нерв творческого метода мастера.«Утро стрелецкой казни» — грандиозная картина, завершенная в 1881 (Третьяковская галерея), — производит фурор.

Утро стрелецкой казни, Василий Иванович Суриков

И дело даже не столько в ассоциациях с тогдашними политическими брожениями и тревогами, с крепнущим социальным противостоянием монархии — хотя этот момент, конечно, сыграл свою роль.

Избрав сюжетом финальный эпизод последнего стрелецкого бунта 1698 года — казнь мятежников на Красной площади под личным присмотром Петра I — Суриков показывает народное противодействие царским реформам сверху.

При этом противостояние народа и царя — или же, в еще более масштабном плане, русского средневековья и ранних рубежей русской новой истории — явлено в виде монументальной трагедии, причем трагедии, где ни одна из сторон не остается победителем, взаимно свидетельствуя о неразрешимости конфликта.

С невиданной силой Суриков воплощает в своих образах нелинейный, полифонический характер исторического процесса. И этот полифонизм, равноправие противоборствующих сторон составляет главное достоинство его «хоровой картины» (как называет В. В.

Стасов многофигурные исторические сцены такого рода).

Правда деталей, — тот же стрелец в белой рубахе с молитвенной свечой в руке (если упомянуть лишь одну из множества «нервных клеток» картины) — не как-нибудь поверхностно «осовременивает» образ, но, напротив, укрепляет его «древний дух» (метко подмеченный И. Н.

Крамским в письме Стасову, 1884). И древность эта лишена чрезмерной, благостной идеализации. Поминая старую Москву, Суриков говорит о «черной грязи» и серебристом блеске «чистого железа» тележных колес. Подобные «грязь» и «блеск» составляют в картине органическое единство.

«Взятие снежного городка», Суриков, 1891

Живописец-историк

Свою репутацию выдающегося живописца-историка Суриков закрепляет в картинах «Меншиков в Березове» (1883) и «Боярыня Морозова» (1887; обе — Третьяковская галерея).

Обе композиции — об опале и сибирской ссылке самого могущественного из «птенцов гнезда Петрова», об увозе в острог старообрядческой подвижницы во время церковного раскола — тоже «читаются» как визуальные романы.

Тесный, как тюремная камера, интерьер избы в первой картине, ее пластическая статика, и, напротив, широкий пространственный размах второй, где доминирует мотив движения, но движения в неволю, в равной мере знаменуют неодолимость исторических судеб, которые могут быть поняты и понимаются художником лишь в их диалоге или конфликте, но в любом случае в их актуальной, — суровой и красочной — разноречивости. Для художника Россия всегда многолика, в его полотнах всегда минимум две России (даже простая крестьянская изба в «Меншикове…» воспринимается как особый одухотворенный символ старины, в итоге как бы одолевшей некогда всесильного царедворца).

Картина «Боярыня Морозова», Суриков

«Утро стрелецкой казни», «Меншиков в Березове» и «Боярыня Морозова» составляют вершину суриковского творчества. Почти адекватно им «Взятие снежного городка» (1891, Русский музей). Художник подчеркивал, что не мыслит «исторических деятелей без народа, без толпы».

Нарушив этот принцип в картине «Меншиков в Березове», он в «Снежном городке», вспомнив забавы своего сибирского детства, напротив, изображает безымянную веселую толпу в старинной казацкой игре.

Народ, казалось бы, здесь (впервые у Сурикова) представлен как единое, не расколотое целое, но его удаль безудержна как разрушительный и грозный, несмотря на мажорную яркость красок солнечного зимнего дня, вихрь.

Последующие «хоровые» картины художника («Покорение Сибири Ермаком», 1895; «Переход Суворова через Альпы», 1899; «Степан Разин», 1903-07, все — Русский музей), несмотря на все мастерство режиссуры многофигурных сцен, представляют определенного рода спад.

В эпических сценах колониальной экспансии России в Сибирь, антифранцузской кампании России в швейцарских Альпах, наконец, разбойничьей вольницы 17 в.

отсутствует та драматургическая сложность, которая придает особое пластическое и психологическое богатство трем великим картинам Сурикова (так, противостоящие Ермаку татаро-монголы и сибирские аборигены смотрятся пусть как яркий и характерный, но отнюдь не равноправный исторический фон).

Картина «Боярская дочь», Суриков

В процессе работы над большими картинами, ревностно подбирая натуру, Суриков пишет массу замечательных портретов, пейзажей, натюрмортных и интерьерных композиций, имеющих и вполне самоценный эстетический смысл. Он создает и целый ряд самостоятельных портретов, обычно близких ему людей, — простых по композиции, но чрезвычайно сильных и целостных по красочной лепке [«П. Ф.

Сурикова» (мать художника), 1887, Русский музей]. Его замечательный дар колориста, который не красит, а строит форму цветом, пользуясь открытыми, звучными тонами, с особой непосредственностью проявляется в акварельных этюдах. Этапной в цветовых поисках художника явилась поездка в 1910 в Испанию (вместе с зятем П. П.

Кончаловским), откуда он привозит едва ли не лучшие свои акварели.

Картина «Переход Суворова через Альпы», Суриков

Широта его эстетических взглядов проявляется в одобрительном отзыве о кубизме П. Пикассо, а также в дружеском общении с представителем совсем другого поколения, символистом и поэтом-«декадентом» М. Волошиным, создавшим большой очерк о творчестве мастера (впервые опубликован в 1916 в журнале «Аполлон»), который М. В.

Нестеров назвал «быть может лучшим, что когда-либо было написано о русских художниках» (в письме А. А. Турыгину, 1927).

Читайте также:  Описание картины шишкина дубовая роща, 1887

Среди поздних картин Су рикова следует в первую очередь отметить «Посещение царевной женского монастыря» (1912, Русский музей) и «Благовещение» (1914, Красноярская художественная галерея), где он стремится к более емкой выразительности форм и цвета.

Большой маскарад в 1722 году на улицах Москвы с участием Петра I и князя-кесаря И. Ф. Ромодановского, Василий Иванович Суриков

В этот период он также пишет ряд лучших своих портретов, по-прежнему лаконически простых композиционно, темных по тону, полных внутреннего драматизма («Автопортрет», 1913, Третьяковская галерея; «Человек с больной рукой», 1913, Русский музей).Влияние творчества Сурикова было очень значительным, в равной мере затронувшим и традиционалистов, и мастеров более авангардного толка (например, художников круга «Бубнового валета»).

Источник: http://tunnel.ru/post-surikov-vasilijj-ivanovich

Суриков Василий Иванович

Художник-живописец, рисовальщик, педагог. Портретист, мастер исторического жанра, первый русский исторический живописец-реалист. Член товарищества передвижных художественных выставок.

Основные этапы жизни

1848 Родился 12 (24) января года в Красноярске
1870 Первое участие в выставках с картиной-пейзажем «Памятник Петру Великому на Сенатской площади в Санкт-Петербурге» на ежегодной выставке Петербургской Академии художеств
1870-1876 Ранний период творчества
1870-1878 Работает над композициями из античной истории, мифологии и сюжетами Ветхого Завета. Наиболее известная работа — «Апостол Павел объясняет догматы веры в присутствии царя Агриппы, его сестры Береники и проконсула Феста»
1870-е Участвует в поездках по Сибири по приглашению красноярских промышленников, высоко ценивших талант земляка; исполняет ряд этнографически точных рисунков, акварельных пейзажей родных земель.
1876 Приступает к работе над картинами росписей Храма Христа Спасителя в Москве, исполняет композиции на тему «Соборы церкви». По работе над эскизами общается с К. Победоносцевым, историком И. Забелиным.
1877 Женится.
1878 Рождение старшей дочери, Ольги Васильевны (1878- 1958), впоследствии ставшей женой ученика В. Сурикова П. Кончаловского (1876 — 1956), их дети — М. Кончаловский — художник, и Н. Кончаловская — писательница.
1878 Окончил Петербургскую Академию художеств. Учился у П. Чистякова, в году курс с золотой медалью.
1878-1887 Первый период исторической живописи
1881 «Утро стрелецкой казни»
1883 «Меншиков в Березове».
1887 «Боярыня Морозова» (первые эскизы — 1881 год).
1891 «Взятие снежного городка»
1891-1900 Второй период зрелого творчества
1895 «Покорение Сибири Ермаком»
1899 «Переход Суворова через Альпы».
1907 «Степан Разин»
1910-1916 Поздний период, время расцвета портретного жанра в творчестве Сурикова.
1912 «Посещение царевной монастыря».
1916 Умер 6 марта.

Боярская дочь

С 1881 года участвовал в выставках передвижников, общался с И. Крамским, И. Репиным, В. Серовым, С. Дягилевым. М. Волошин в 1913 году записал ряд бесед с Суриковым, которые легли в основу книги о художнике.

Василий Иванович Суриков при жизни стал классиком русской реалистической живописи, основоположником исторической школы, считался одним из основателей московской живописной школы.

Боярыня Морозова

Он начал учится живописи поздно: из сибирского казачьего города Красноярска он пришел в Санкт-Петербург в возрасте двадцати лет.

а через два года сам уже участвовал в выставке Академии художеств наравне с другими студентами Академии.

Правда, еще в родном городе, когда молодому человеку после смерти отца приходилось работать писарем в городской Управе, он был замечен местными промышленниками и меценатами, на деньги которых удалось поехать учиться в столицу.

Художник взял Цитадель Искусств своею работоспособностью и талантом. Его академическая программа (композиция) была признана одной из лучших, и молодого художника рекомендовали для работы по украшению Храма Христа Спасителя в Москве, куда уже были приглашены такие мастера как Максимов. Крамской, Васнецов.

Мария Меньшикова

Приезд в Москву был долгожданным. Еще в свое первое пребывание в древней столице, проездом, по дороге на учебу в Петербург, Суриков был поражен красотой города, в письмах домой перечислял достопримечательности, первыми называл Красную площадь и Кремль, где «все происходило».

Первая историческая картина, написанная в этот период — «Утро стрелецкой казни».

После смены петербуржского европейского житья-бытья на московский быт, заведенный по старине, Суриков все более подчеркивает, что никогда, он не отрывался от родных корней, что он происходит «от хорошего казацкого корня».

Поездки в родные места, круг общения не только определяют его обращение к исторической русской тематике картин, но и являются сознательным выбором, сделанным художником.

Для сравнения: в год закупки одной из картин Сурикова для императорских музеев туда же была куплена картина академика исторической живописи Семирадского (чье имя сегодня ассоциируется с академической, салонной традицией живописи), но за сумму в десятки раз большую, чем у Сурикова.

Нерукотворный образ

До Василия Ивановича Сурикова историческая картина прошла полуторавековую историю в Петербурге, но эта была история театрализованная, придуманная художниками на основании скрупулезного знания деталей одежд, интерьеров, но отнюдь не духа прошедших эпох, история была сценарием, который выстраивался в немые картины.

Суриков ощущал свою сопричастность, свое единство с делами давно ушедших дней, для него это было чувством, подчас неосознанным: так, в «Покорении Сибири Ермаком» он изображает стяг с образом Спаса и Николая Угодника над русскими воинами, почти как в «Сказе о покорении Сибири Ермаком», где в небе явились Образы святых и помогли в сражении с язычниками.

При жизни Сурикова русская икона уже была известна как историческое явление русской церковной жизни, но художник (сознательно?) в «Утре стрелецкой казни» изображает центральную фигуру Стрельца в кафтане со свечой кланяющимся, прощающимся с миром подобно фигуре Иоанна Крестителя в иконах Великого Моления — Деисиса.

Степан Разин

Василия Ивановича не случайно называют одним из столпов московской школы живописи, построенной более на цветовых соотношениях, на ощущении краски как вязкой, животворящей материи.

Суриков в каждой картине выстраивает цветность, опираясь на определенную цветовую доминанту, обычно холодную, отчего и животрепещущий исторический сюжет, и историческая точность деталей делаются отстраненными.

Они погружены в собственное цветовое пространство, где ни одна деталь не вырывается из целого.

Еще при жизни художник ощущал свою значимость: его этюды хранились дома в сундуке, вместе с драгоценными старинными одеждами и утварью, были частью истории, ее богатством.

Другие художники:

Источник: http://ruspainting.ru/post/open/26

План-конспект урока по литературе (8 класс) по теме: Н.М. Карамзин. «Наталья, боярская дочь»

Тема урока:     Н.М. Карамзин.  «Наталья, боярская дочь» — сентиментально-романтическая повесть.

Цель урока:

познакомить учащихся с  сентиментализмом и романтизмом  как литературными направлениями,  найти в повести признаки  (элементы признаков) двух литературных направлений.

Метод: аналитическая беседа, , метод исследования.

Технология группового обучения

Оборудование урока: репродукция картины И. Пчелко «Наталья, боярская дочь».

                                                            Ход урока

I Проверка домашнего задания:

       Сообщение учащегося о Н.М. Карамзине.

        Слово учителя.

Вы познакомились с повестью «Наталья, боярская дочь». Из биографии писателя вы узнали, что произведение создано в эпоху правления Екатерины II. Но уже с первых строк чтения понимаем, что автор переносит нас  в эпоху правления царя Алексея Михайловича, прозванного Тишайшим.

  1. Известно ли вам что-либо об этом царе?  (учитель дополняет ответы учащихся материалом из энциклопедии «Аванта +» стр. 387-388).
  1. Воспользовавшись сведениями  о Н.М.Карамзине и личностных чертах характера царя Алексея Михайловича, ответьте на вопрос:

 чем вызвано обращение автора в прошлое – на 100 лет назад?

(Обращение к историческому прошлому вызвано:

 во-первых, патриотическим стремлением Карамзина бороться с галломанией

 ( преклонением перед иностранным:

— русские отдавали предпочтение французскому языку;

— подражали в одежде;

— перенимали образ жизни и обычаи.

Во-вторых, в повести нарисована картина «идеальной» монархии,

— где царь заботится о благополучии своих подданных, милостив и снисходителен;

— где нет места распущенности и развращённости, как при Екатерине II;

— где приближённые царя не разворовывают государственную казну и покровительствуют бедным. Они верные слуги и дают полезные советы, никогда не пользуются  своим положением ради личной корысти).

Вывод: эта повесть – урок Екатерине II и её окружению,  многочисленным фаворитам , какой  должна быть  сама императрица и  её приближённые.

II. Изучение нового материала

  1. «Наталья, боярская дочь» — повесть сентиментальная, но в ней есть некоторые особенности, свойственные новому литературному направлению, зарождающемуся внутри сентиментализма и идущему ему на смену – романтизму.

Давайте познакомимся с особенностями этих литературных направлений.

(Лекция учителя с краткой записью в тетради).

  1. Класс делим  на 2 группы, каждая из которых получает задание. 

Первая группа: какие признаки сентиментализма  можно отметить в повести?

Вторая группа: найдите признаки, свойственные зарождающемуся романтизму.

3.Составляем сводную таблицу (материал прилагается).

III. Домашнее задание: используя цитаты, подготовьте характеристику одного из литературных героев повести.

Источник: https://nsportal.ru/shkola/literatura/library/2015/01/11/n-m-karamzin-natalya-boyarskaya-doch-sentimentalno

Татьяна, боярская дочь, —

так можно было бы назвать повесть сию, в коей излагаются происшествия сколь загадочные, столь и занимательные, или же, говоря языком новомодным, романические.

Героиню сей повести мы застаем в поместье покойного ее родителя, барина простого и доброго, зимней ночью за деревенским обрядом гадания, прелесть которого трудно постигнуть человеку трезвому и положительному. Таков читатель мой; к тому же он и Жуковского, превосходного поэта нашего, читал. Посему оставим ворожбу сельским барышням да крестьянским девкам.

Вперед, читатель, вперед, вслед за чудным сном нашей Татьяны! И какой же русский, в размахе бескрайней натуры своей, не любит покойного сна, когда все, что ни есть, разметано по лавке, как мертвые трупы после яростной козацкой битвы посреди беспредельного поля? Нет уж, если спит русский, то не в шутку затеял он сон свой, и постораниваются иные народы и государства, далеко обходя спящего, устремляясь прочь от его богатырского храпа на все четыре стороны света.

Я часто задаю себе вопрос: что мне во сне молодой девушки, любить которую я не могу и положением которой не собираюсь воспользоваться? Видно, есть сила, заставляющая нас проникать в эти сны, видно, влечет нас к этим снам нечто необоримое, если наблюдаем мы следующую картину: снится ей заснеженная поляна и незамерзший ручей поперек ее; две скользкие жерди переброшены через ручей, который ей должно перейти.

Татьяна стала перед ручьем, недоумевая и не понимая значения этого ручья и этих жердей. Она только чувствовала, что этот ручей означает какую-то досаду или разлуку, но на что была эта досада и с кем была эта разлука, она бы никогда не могла сказать.

Ей было и горько, и больно, что она не может перейти ручей, и в то же время она как будто искала взглядом того, кто подал бы ей руку.

И точно, один сугроб зашевелился, и перед Татьяной показался медведь, огромный и неестественно взъерошенный, и протянул ей свою мохнатую лапу с грязными нестрижеными когтями.

Татьяна первый раз в жизни сталкивалась с медведем и не знала, так ли это бывает, когда сталкиваешься с медведем, и дурно или хорошо сталкиваться с медведем вот так, посреди снеговой поляны, и что бывает с теми, которые вот так сталкиваются с медведем зимой.

Однако ж барышня оказалась не из робких. То есть прямо так-таки до последних столбов и дошла: страхи то есть все презрела и ручку-то медведю и подала, по краю-то ходила недолго, а разом перемахнула через жердочки.

То есть вы видели бы эти жердочки: склизкие, башмачок-то скользит, а вода-то бурлит прямо под ними, и страшно, страшно я люблю, то есть, вот эту молодую решимость: ни простуды, ни медведя не побояться и прямиком в лес, в чащу, в самую глубину, жертвы, жертвочки-то сердечко требует, вот она и идет, а медведь за ней, дышит над ухом и ревет, знаете, этот рев особенный-то, душу надрывающий рев медведя-шатуна? Натурально, серьги-то и потеряла, ну там сучок какой из ушей вырвал или еще что, а только это как раз те сережки, которые она давеча закладывать ходила, да процентщицу не застала.

Читайте также:  Утро в гавани, клод лоррен, 1630

Мороз крепчал. Ноги Татьяны вязли в глубоком снегу, сосны стояли, как бесконечный забор в городе С. «От такого забора убежишь», – подумала она. Медведь сопел совсем рядом. Татьяна не любила сосны и медведей.

С пятнадцати лет она страстно мечтала о замужестве, хотелось бросить пустую, праздную жизнь в деревне, уехать в Москву и начать новую жизнь – чистую, честную, хотелось работать, любить, слушать музыку, читать книги.

Ее все теперь раздражало, и, убегая, она видела впереди свет и слышала смелые, бодрые голоса.

Татьяна упала в снег, полы черной потертой шубки завернулись, и стали видны край сквозистого платья и ладная нога в кружевном чулке телесного цвета. Медведь, плотно приминая скрипучий снег, подошел к ней совсем близко, обнюхал.

Татьяна пахла антоновскими яблоками, ветчиной с горошком, старыми кожаными переплетами книг из дедовской библиотеки, тончайшим – спутать его невозможно ни с чем – ароматом лимонной кислоты. По нижней ветке ближайшей сосны проскользнула белка. Испуганный глухарь тяжело, будто с усилием, пронес шагах в тридцати от них свое длинное темное тело.

Ель смахнула снег с лапы, и в воздухе долго стоял прозрачный столб снежной пыли, слегка проблескивая в луче солнца, разрезавшем чащу.

Медведь ткнулся мордой в Татьяну, чувствуя тепло и жизнь в утомившемся теле женщины.

– Я тебя понесу, – сказал он, – а ты живи помаленьку.

– Это ничего, – ответила Татьяна, – у тебя шерсть вон какая длинная, я держаться буду.

Медведь не знал, откуда произошел существовать, но не видел в этой женщине пищи для себя. Он вдохнул воздух ноздрями и почуял запах человеческого жилища посреди однообразного вещества природы. Медведь бережно опустил Татьяну у шалаша, пространство вокруг которого было сплошь занесено пустым снегом. Внутри же жили и питались.

И тут эта нервная гражданка очень бодро встает на ноги, отряхивается и смотрит в щелку. И кое-что в этой щелке видит. И слегка, надо сказать, начинает волноваться. То есть выросла она, конечно, не в Гималаях, и какие-нибудь несознательные товарищи в рогах с собачьей мордой или петушьей головой ее, конечно, бы не испугали.

А насчет ведьмы с бородой – так видали и не таких. В банях, одним словом, мылись и в красный уголок захаживали. А разнервничалась наша гражданка на почве, так сказать, мелкого любовного чувства к одному интеллигентному кавалеру. И кавалер этот, между прочим, сидит во главе стола.

И он у них, можете себе представить, там за главного.

Впоследствии, когда откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, лысый, в приличной шляпе пирожком.

Во второй – что человек был росту громадного, рыжий, в сбитой набок кепке и мятых полосатых брюках на босу ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было. Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.

Раньше всего: вид описываемый гражданин имел солидный, одет был чисто, умело, в дорогой заграничный костюм и заграничные же туфли, причем левая была с золотой пряжкой, а правая – с платиновой. Голубой берет лихо заломлен на ухо. Щеки бритые, рот какой-то кривой.

Выражаясь вычурно и фигурально, Чайльд-Гарольд на все сто.

Татьяна, приникнув к ветхой двери, чуть скользнула легкими пальцами по ее некрашеной шершавой поверхности, и дверь, коротко скрипнув, отворилась. Комната втянула порыв ветра, и огненные бабочки заплясали над восковыми столбиками свеч, стремясь сорваться, но не умея летать вне привязи.

Воздух нежно и тонко зазвенел снеговой пылью, будто помещение наполнилось поющими насекомыми. Вся монструозная шайка остолбенело разглядывала Татьяну, пока жалкое освещение выхватывало то часть бледной девичьей щеки, то черный мерцающий бант, то узкую зыбкую руку с фрагментом косяка.

– Мое! – в один дых гахнули казаки, тыча пальцами в Татьяну.

– Неча зря языками чесать, моя она, – грозно пробасил атаман. Все собрание рассыпалось, и один хозяин остался с Татьяной. Воротник рубахи, врезаясь в его мускулистую, набрякшую шею, выдавил белую полоску на загорелой коже.

– Не пужайся, слышь, небось не обижу, – вновь услышала Татьяна глухой голос атамана и почувствовала густой запах мужичьего пота, пока казак втягивал в резко очерченные ноздри ее сладкий бабий дух.

– Любушка ты моя! – выдохнул он ей в лицо, легко поднял на руки ее взопревшее от нежданного бабьего счастья тело и понес в овсы.

* * *

В жизни каждого мужчины бывают такие моменты, когда развязывается все: от повествования и до последнего шнурка.

И я не боюсь этого высокого слова, потому что предпоследний я оставил, – о, я рассказал бы то, как оставил, но не могу – бог видит, что не могу, – потому что я не помню, ни как, ни где я оставил свой предпоследний шнурок. Может быть, я отчаялся и хотел повеситься.

Но представил себе, как я буду висеть – один, на шнурке, и стало мне так горько, так горько, что я завел щенка – маленького пушистого друга, – но куда я его завел? Во благо или во зло я завел его, и где сейчас это мохнатое Муму бегает с моим предпоследним шнурком?

В общем, не успел Онегин сделать с Татьяной то, что и я всегда не успеваю сделать во сне, как явились Ленский с Ольгой (слышали оперу Петра Ильича Чайковского? Если не слышали – так слушайте, потому что я хоть и не Чайковский, но у кого повернется язык назвать меня пидором?), и Онегин, натурально, немножко рассердился. А вы бы не рассердились в такой ситуации? Я не знаю, что надо выпить, чтобы в такой ситуации не рассердиться. Разве только «Дух Женевы», но, между нами, рецепт этого бальзама безнадежно устарел, хотя я и не против традиций. А раз я не против традиций, то вот вам концовка:

Татьяна в ужасе проснулась.

Источник: http://mirror7.ru.indbooks.in/?p=354053

Краткое содержание: «Наталья, боярская дочь» (Карамзин Н. М.) :

Об этом произведении Н. М. Карамзина следует сказать, что оно не так известно читателям, как «Бедная Лиза». Постараемся передать суть этого небольшого произведения.

Краткое содержание: «Наталья, боярская дочь»

События произведения происходят во времена допетровской России. Героиня, именем которой названа повесть, — дочь богатого боярина Матвея. Ее мать умерла, девочку воспитывала няня. Жизнь Натальи подчинена правилам «Домостроя».

Как пишет Карамзин, Наталья, боярская дочь, каждое утро в сопровождении няни посещает церковь, потом раздает милостыню нуждающимся людям. Дома девушка занимается рукоделием: вышивает, плетет кружево, шьет.

Повесть «Наталья, боярская дочь» рассказывает нам, что одно из немногих развлечений девушки – прогулка с няней в саду, после чего она вновь занимается рукоделием.

По вечерам она может общаться с подружками, конечно, под присмотром няни.

Жизнь девушки небогата событиями, что, конечно, делает Наталью мечтательной. Она очень добрая, душевная, любит своих близких. Рассматривая краткое содержание «Наталья, боярская дочь», отметим, что молодая боярыня способна воспринимать красоту природы. Она восхищается Москвой.

Девушка обладает всеми женскими добродетелями: она послушна, любит трудиться. Словом, Наталья впитала в себя все правила «Домостроя».

Однако, как отмечает Карамзин, Наталья, боярская дочь, конечно, не могла не грезить о любви. Встреча с возлюбленным произошла в церкви. Девушка влюбилась в совершенно незнакомого молодого человека. На следующий день она снова отправляется в Божий храм, но не встречает там Его.

Наталья по-настоящему расстроена, она тоскует, не может есть и пить. Новая встреча с возлюбленным делает ее счастливой. Добрая няня помогает девушке встретиться с молодым человеком, так продолжает свою повесть Карамзин («Наталья, боярская дочь»).

Главные герои, молодая боярыня и Алексей, решают сбежать и обвенчаться тайно.

Карамзин показывает нам переживания девушки. Она испытывает первую любовь и слепо доверяет Алексею, но это светлое чувство омрачает ощущение вины перед отцом, ей стыдно перед ним. Однако Наталья, следуя правилам «Домостроя», во всем готова слушаться мужа, как истинная жена.

Девушка обретает истинное счастье с Алексеем, но молится, чтобы отец простил ее. Безмерное счастье Натальи внезапно омрачилось тем, что мужу пришлось идти на войну. Судьба заставляет девушку сделать невозможное для многих очень сильных женщин: она прячет волосы, надевает одежду воина и сражается с врагом, как настоящий мужчина.

Такой самоотверженный поступок не мог не заставить отца простить ее.

Образ боярина Матвея

Итак, краткое содержание «Наталья, боярская дочь» вполне смогло передать сюжет повести. Однако мы ни слова не сказали об отце девушки Матвее Андрееве.

Его образ отнюдь не является олицетворением значимого государственного деятеля, каким он должен быть, согласно сюжету. Карамзин наделяет его многими добродетелями, но образ при этом остается бледным. Этот человек способен проливать слезы в горе и в радости.

Однако такой блеклый образ был создан Карамзиным неслучайно, он помогает понять идейную направленность произведения.

Картина «идеальной» монархии

Возможно, подобное замечание излишне, если наша задача – передать краткое содержание. «Наталья, боярская дочь» — произведение, в котором создан образ «идеальной» монархии. В таком государстве единственная забота царя – это благополучие собственного окружения. Монарх снисходителен к подданным.

Простота обращения, описанная в произведении, совершенно отлична от распущенных нравов, царящих при Екатерине. Приближенный царя – верный советник, который никогда не пользовался преимуществами своего положения. В своем произведении Карамзин обличает порочные стороны правления Екатерины Великой.

Отношение народа к приближенным царя

В своем произведении Карамзин указывает, что боярин Матвей – царский слуга, который, подобно государю, наделен многими человеческими добродетелями. Он умен, богат, хлебосолен. Матвей является заступником для своих соседей, их покровителем. Однако автор ни слова не говорит о том, как боярин несет свою службу. Он лишь повествует о народной любви к этому государственному мужу.

Читайте также:  «четыре времени суток», уильям хогарт — описание картины

В реальности народ ненавидел приближенных царя, что является абсолютным контрастом для созданной Карамзиным картины.

Историческая эпоха

Исторические события, описанные в произведении, скорее всего, имеют отношение ко второй половине семнадцатого века. Предположительно, это эпоха правления Алексея Михайловича. Государь в произведении изображается очень благочестивым, чувствительным. Он утешает своих приближенных, а прогневить его может только нарушение принципов справедливости.

Это произведение довольно открыто указывает на то, каким должен быть порядок в государстве, как должны выглядеть монарх и его окружение.

Исторический фон помогает понять, что такая история любви могла иметь счастливое завершение лишь в условиях государственной гармонии.

Истинный портрет царя Алексея Михайловича

Романтический сюжет повести не нашел места для того, чтобы рассказать об иных сторонах правления и чертах характера этого государя.

При нем были приняты доносы, а «мирный» царь в действительности был достаточно вспыльчив, позволял себе браниться, а также прибегал порой к рукоприкладству. В частности, известен факт, что на заседании Боярской думы государь побил и выгнал боярина Милославского, который приходился ему тестем.

Прототип боярина Матвея

Есть предположения, что образ отца Натальи «срисован» с реального исторического персонажа. Скорее всего, им стал боярин А. С. Матвеев, который во время дворцового переворота 1682 года был подвергнут насильственной смерти.

Мы закончили изложение краткого содержания произведения «Наталья, боярская дочь», основная мысль которого состоит в том, что при правильном и справедливом правлении могут быть счастливы все люди.

В заключение хочется добавить, что Карамзин обращался к истории русского государства еще для того, чтобы показать, насколько прошлое нашей земли отлично от современного поклонения перед всем иностранным.

Подобное осуждение «чужебесия» также призвано обратиться к патриотическим чувствам соотечественников.

Источник: https://www.syl.ru/article/206999/new_kratkoe-soderjanie-natalya-boyarskaya-doch-karamzin-n-m

Читать

Кто из нас не любит тех времен, когда русские были русскими, когда они в собственное свое платье наряжались, ходили своею походкою, жили по своему обычаю, говорили своим языком и по своему сердцу, то есть говорили, как думали? По крайней мере я люблю сии времена; люблю на быстрых крыльях воображения летать в их отдаленную мрачность, под сению давно истлевших вязов искать брадатых моих предков, беседовать с ними о приключениях древности, о характере славного народа русского и с нежностию целовать ручки у моих прабабушек, которые не могут насмотреться на своего почтительного правнука, но могут наговориться со мною, надивиться моему разуму, потому что я, рассуждая с ними о старых и новых модах, всегда отдаю преимущество их подкапкам,[1] и шубейкам перед нынешними bonnets[2] a la… и всеми галло-албионскими нарядами[3] блистающими на московских красавицах в конце осьмого-надесять века. Таким образом (конечно, понятным для всех читателей), старая Русь известна мне более, нежели многим из моих сограждан, и если угрюмая Парка еще несколько лет не перережет жизненной моей нити, то наконец не найду я и места в голове своей для всех анекдотов и повестей, рассказываемых мне жителями прошедших столетий. Чтобы облегчить немного груз моей памяти, намерен я сообщить любезным читателям одну быль или историю, слышанную мною в области теней, в царстве воображения, от бабушки моего дедушки, которая в свое время почиталась весьма красноречивою и почти всякий вечер сказывала сказки царице NN. Только страшусь обезобразить повесть ее; боюсь, чтобы старушка не примчалась на облаке с того света и не наказала меня клюкою своею за худое риторство… Ах нет! Прости безрассудность мою, великодушная тень, – ты неудобна к такому делу! В самой земной жизни своей была ты смирна и незлобна, как юная овечка; рука твоя не умертвила здесь ни комара, ни мушки, и бабочка всегда покойно отдыхала на носу твоем: итак, возможно ли, чтобы теперь, когда ты плаваешь в море неописанного блаженства и дышишь чистейшим эфиром неба, – возможно ли, чтобы рука твоя поднялась на твоего покорного праправнука? Нет! Ты дозволишь ему беспрепятственно упражняться в похвальном ремесле марать бумагу, взводить небылицы на живых и мертвых, испытывать терпение своих читателей, и наконец, подобно вечно зевающему богу Морфею, низвергать их на мягкие диваны и погружать в глубокий сон… Ах! В самую сию минуту вижу необыкновенный свет в темном моем коридоре, вижу огненные круги, которые вертятся с блеском и с треском и, наконец, – о чудо! – являют мне твой образ, образ неописанной красоты, неописанного величества! Очи твои сияют, как солнцы; уста твои алеют, как заря утренняя, как вершины снежных гор при восходе дневного светила, – ты улыбаешься, как юное творение в первый день бытия своего улыбалось, и в восторге слышу я сладко-гремящие слова твои: «Продолжай, любезный мой праправнук!» Так, я буду продолжать, буду; и, вооружась пером, мужественно начертаю историю Натальи, боярской дочери. – Но прежде должно мне отдохнуть; восторг, в который привело меня явление прапрабабушки, утомил душевные мои силы. На несколько минут кладу перо – и сии написанные строки да будут вступлением, или предисловием!

В престольном граде славного русского царства, в Москве белокаменной, жил боярин Матвей Андреев, человек богатый, умный, верный слуга царский и, по обычаю русских, великий хлебосол.

Он владел многими поместьями и был не обидчиком, а покровителем и заступником своих бедных соседей, – чему в наши просвещенные времена, может быть, не всякий поверит, но что в старину совсем не почиталось редкостию. Царь называл его правым глазом своим, и правый глаз никогда царя не обманывал.

Когда ему надлежало разбирать важную тяжбу, он призывал к себе в помощь боярина Матвея, и боярин Матвей, кладя чистую руку на чистое сердце, говорил: «Сей прав (не по такому-то указу, состоявшемуся в таком-то году, но) по моей совести; сей виноват по моей совести» – и совесть его была всегда согласна с правдою и с совестию царскою.

Дело решилось без замедления: правый подымал на небо слезящее око благодарности, указывая рукою на доброго государя и доброго боярина, а виноватый бежал в густые леса сокрыть стыд свой от человеков.

Еще не можем мы умолчать об одном похвальном обыкновении боярина Матвея, обыкновении, которое достойно подражания во всяком веке и во всяком царстве, а именно, в каждый дванадесятый праздник[4] поставлялись длинные столы в его горницах, чистыми скатертьми накрытые, и боярин, сидя на лавке подле высоких ворот своих, звал к себе обедать всех мимоходящих бедных[5] людей, сколько их могло поместиться в жилище боярском; потом, собрав полное число, возвращался в дом и, указав место каждому гостю, садился сам между ими. Тут в одну минуту являлись на столах чаши и блюда, и ароматический пар горячего кушанья, как белое тонкое облако, вился над головами обедающих. Между тем хозяин ласково беседовал с гостями, узнавал их нужды, подавал им хорошие советы, предлагал свои услуги и наконец веселился с ними, как с друзьями. Так в древние патриархальные времена, когда век человеческий был не столь краток, почтенными сединами украшенный старец насыщался земными благами со многочисленным своим семейством – смотрел вокруг себя и, видя на всяком лице, во всяком взоре живое изображение любви и радости, восхищался в душе своей. – После обеда все неимущие братья, наполнив вином свои чарки, восклицали в один голос: «Добрый, добрый боярин и отец наш! Мы пьем за твое здоровье! Сколько капель в наших чарках, столько лет живи благополучно!» Они пили, и благодарные слезы их капали на белую скатерть.

Таков был боярин Матвей, верный слуга царский, верный друг человечества.

Уже минуло ему шестьдесят лет, уже кровь медленнее обращалась в жилах его, уже тихое трепетание сердца возвещало наступление жизненного вечера и приближение ночи – но доброму ли бояться сего густого, непроницаемого мрака, в котором теряются дни человеческие? Ему ли страшиться его тенистого пути, когда с ним доброе сердце его, когда с ним добрые дела его? Он идет вперед бестрепетно, наслаждается последними лучами заходящего светила, обращает покойный взор на прошедшее и с радостным – хотя темным, но не менее того радостным предчувствием заносит ногу в оную неизвестность. – Любовь народная, милость царская были наградою добродетелен старого боярина; но венцом его счастия и радостей была любезная Наталья, единственная дочь его. Уже давно оплакал он мать ее, которая заснула вечным сном в его объятиях, но кипарисы супружеской любви покрылись цветами любви родительской – в юной Наталье увидел он новый образ умершей, и, вместо горьких слез печали, воссияли в глазах его сладкие слезы нежности. Много цветов в поле, в рощах и на лугах зеленых, но нет подобного розе; роза всех прекраснее; много было красавиц в Москве белокаменной, ибо царство русское искони почиталось жилищем красоты и приятностей, но никакая красавица не могла сравняться с Натальею – Наталья была всех прелестнее. Пусть читатель вообразит себе белизну италиянского мрамора и кавказского снега: он все еще не вообразит белизны лица ее – и, представя себе цвет зефировой любовницы,[6] все еще не будет иметь совершенного понятия об алости щек Натальиных. Я боюсь продолжать сравнение, чтобы не наскучить читателю повторением известного, ибо в наше роскошное время весьма истощился магазин пиитических уподоблений красоты, и не один писатель с досады кусает перо свое, ища и не находя новых. Довольно знать и того, что самые богомольные старики, видя боярскую дочь у обедни, забывали класть земные поклоны, и самые пристрастные матери отдавали ей преимущество перед своими дочерями. Сократ говорил, что красота телесная бывает всегда изображением душевной. Нам должно поверить Сократу, ибо он был, во-первых, искусным ваятелем (следственно, знал принадлежности красоты телесной), а во-вторых, мудрецом или любителем мудрости (следственно, знал хорошо красоту душевную). По крайней мере наша прелестная Наталья имела прелестную душу, была нежна, как горлица, невинна, как агнец, мила, как май месяц; одним словом, имела все свойства благовоспитанной девушки, хотя русские не читали тогда ни Локка «О воспитании», ни Руссова «Эмиля» – во-первых, для того, что сих авторов еще и на свете не было, а во-вторых, и потому, что худо знали грамоте, – не читали и воспитывали детей своих, как натура воспитывает травки и цветочки, то есть поили и кормили их, оставляя все прочее на произвол судьбы, но сия судьба была к ним милостива и за доверенность, которую имели они к ее всемогуществу, награждала их почти всегда добрыми детьми, утешением и подпорою их старых дней.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=13119&p=1

Ссылка на основную публикацию